Одно резкое движение, раскроившее цифру «2» на две неровные половинки, и в руке остался небольшой клочок серой бумаги с рваным краем. Я аккуратно освободил от объятий скрепки то, что осталось, и положил на стол, чтобы вечером склеить скотчем в одно целое.
Никогда не любил отрывные календари — символ советского прошлого, в котором родилась моя семья. Не то, чтобы я не уважал Страну Советов, скорее понять толком не успел, а уже шагнул бодрой поступью в российскую действительность, а затем и в другой век. Шагнуть-то шагнул, но иногда мне кажется, что я так и завис в двух измерениях: в одной и той же стране, но с разными названиями, а сейчас еще в каком-то странном возрасте – одновременно мужчина и старик.
2 октября ничем не примечательного года. За одним лишь исключением – смятые листки мало значащих для меня дней, еще вчера один за другим отправлявшиеся в корзину для бумаг с баскетбольной точностью, с сегодняшнего дня обещают лежать аккуратной стопкой на моем рабочем столе – моей памяти нужна страховка.
Интересно, если сейчас запустить в корзину руку и, как в лотерее «Спортлото» вытащить…не шарик, конечно, но любой скомканный листок, что я смогу сказать про этот день? Число, месяц, день недели, какой страна отмечала праздник, восход и закат солнца и что-то там еще про луну. И ровным счетом ничего про мою жизнь — про все те пятьдесят лет, которые я жил, учился, работал, любил и мечтал.
Теперь я хочу по-другому и если я не влияю на количество времени, то кое-что все же в моих силах. Например, тянуть его как резину, пока оно из мягкого, бесформенного, засасывающего в себя недели и месяцы не сильно осмысленной ранее жизни, не превратится в до звона твердое — в которое, как в стеклянную банку можно поместить следующий день и видеть, помнить, а если захочется, и законсервировать все, что в нем произошло.
— Михайлов, на МРТ.
«Сказала бы проще: поехали, Михайлов, взглянем на опухоль».
— Сестричка, подай пакет, пожалуйста. Найти не могу. С бумагами моими.
— Этот? С мусором?
Я вытащил скомканный листок и разгладил его на коленке.
— Сестричка, какое число?
— Сегодня? Пятое ноября.
— Нет, этот листок за какое число?
Я поднял руку повыше.
— Так Вы другой стороной поверните.
И через секунду после моего движения:
— Октябрь. Шестнадцатое.
Я улыбнулся.
— Первый снег пошел.
— Что?
— Я говорю, первый снег в тот день выпал. На балкон вышел, а там все белым-бело. Солнце за мутной пеленой спряталось, воробьи с синицами чирикают. Одна на перила села и выжидающе так на меня смотрит, будто ждет чего. А воздух какой! Несмотря на то, что городской. А здесь какое?
— Двадцать девятое.
«Матч футбольный? Нет… Финал раньше был…двадцать шестого, в субботу. А что двадцать девятого? Это, получается, вторник…так…вторник…А! Сын позвонил, сообщил, что через пару-тройку недель приедет! Точно! Двадцать девятого дело было! И внука привезет…А то, как родился, так и не виделись ни разу».
Я пошарил рукой в пакете.
Люблю эту игру. Каждый день – утром, в обед и вечером — она у меня как по расписанию. Пока всегда в выигрыше, один раз, правда, память забарахлила, но потом справилась, не подвела. Жаль, последнюю неделю мне для игры этой помощник нужен, в одного-то уже не справляюсь.
— Есть кто?
Ни звука.
— Сестричка, ты здесь?
«Ушла. Ну да, у нее дел невпроворот, отделение полное».
Я взял в руки отрывной календарь – совсем тонкий стал, до конца года всего ничего осталось: немного ноября с его странной неопределившейся погодой, а там уже и до елки с хлопушками недалеко.
«Самое время подарки на Новый Год готовить, желания придумывать. Может, плюнуть на все, да загадать? На то он и праздник, чтобы в чудеса верить!»
Я лежал на кровати и смотрел в потолок, если можно так выразиться в моем-то положении.
«Смешно…желания он собрался загадывать…детям оставь! Это их волшебство, ты свое уже использовал! Спросишь, когда? Да много раз: когда сам малым пацаном Деда Мороза ждал и он приходил, бородатый, холодный с мороза, раскрасневшийся, с мешком, из которого тебе то машинку, то леденец, а один раз санки вытащил — настоящие, с красными и желтыми деревяшечками. А другой раз, совсем недавно — того самого двадцать девятого, когда сын позвонил, пообещал приехать. Так что ты, Бога не гневи, с чудесами у тебя для твоего возраста вполне неплохо».
Провел рукой по лицу, после — мокрой ладонью скомкал край простыни.
«Посчитаем еще раз. Значит, старт – второго октября…хотя, какой там старт, финиш по большому счету…еще раз: старт – второго октября, сегодня пятое ноября, итого – тридцать пять. Как сын звонил, неделя прошла, сказал, через две будет. Отлично…я должен успеть…обязательно должен.
— Михайлов, обедать будете?
Она поставила на тумбочку тарелку: пюре, гуляш, огурчики свежие, клюквенный морс – все, как я люблю. Без аппетита, но съел.
— Игорь Александрович, я к Вам, — послышался голос лечащего врача, когда я допивал красную кисловатую жидкость.
Я подвинулся на кровати, приглашая его присесть.
— К сожалению, ничем не могу порадовать, динамика отрицательная. Три дня…Извините за прямолинейность, но Вы человек военный, спортсмен, да и сами просили ничего не утаивать.
Он замялся.
Я хотел помочь ему, поддержать, но что-то случилось с голосом – он мне не повиновался.
— Это будут тяжелые три дня. Зрение уже исчезло, слух тоже вот-вот пропадет.
Врач опять замолчал.
— Мне нужна неделя, — отчеканил я прорезавшимся голосом.
Наверное, он развел руками, потому что ответом на мою реплику была тишина.
— Мне нужна неделя. И телефон.
— Я сейчас позову сестру, она наберет, кого скажете.
Звук закрывающейся двери. Пока я еще умел слышать.
— Привет, сын! Как дела? Через неделю прилетаешь?
— Как раз собирался тебя набрать. Никак не получается в этот раз. Но весной точно! Обещаю! И Вовку привезу!
Стало плохо слышно, наверное, что-то со связью. Не разберу, что он говорит.
«Неделя…еще неделя и сын с внуком приедет. Сон плохой приснился: будто он мне по телефону говорит, что только весной будет. Какой весной? У меня неделя всего…итого сорок два дня…прямо как моя любимая марафонская дистанция. Только у меня своя финишная ленточка, свой осенний марафон».
Рассказ глубоко тронул меня и заставил остановиться, чтобы почувствовать важность каждого момента. В нашем быстром ритме жизни мы слишком часто откладываем самые важные слова — «люблю», «прости», «спасибо», полагая, что времени ещё достаточно. История напоминает, как быстро оно утекает, и как важно не откладывать на потом то, что действительно дорого сердцу.
Особенно приятно осознавать, что помимо того, что Галина — высококлассный специалист, она ещё и человек с глубокой чувствительностью и искренностью. Её рассказ — это не просто повествование, а настоящее откровение, которое заставляет задуматься и ценить каждый миг.
Благодарю за эту трогательную и честную историю — она оставила тёплый след в моей душе и вдохновила быть внимательнее к близким и важным вещам в жизни.